стойте! стойте!

 

“Стойте, стойте!” - выкрикивает она, впопыхах выбегая на дорогу и тут же обжигая с непривычки горло резким потоком холодного воздуха. Силы в голосе не хватает, одним только криком приказать времени замереть, и ей только и остается, растерянно наблюдать, как еще мгновение тому проявленные и видимые силуэты близких растворяются в молоке вечернего ноябрьского тумана. Фонари зажигаются. 

“Что же мне так не везет сегодня, ну! - топнула в расстройстве ногой. Самое время вернуться домой, сесть на диван и горько заплакать от своей такой беспомощности и никуда уже не годности. Потому что все: зрение подводит, ноги не слушаются, голова забывчивая. Но вместо этого, возвращается с улицы в дом, машинально снимает с гвоздя на двери рабочую фуфайку, хватает сверток и спешно выбегает обратно в холод. 

“Вот же идиотка! Столько было разговоров и забыть”! - шипит себе под нос, стискивая с раздражением губы, и по возвращению клянется вызвать себя на серьезный разговор.


Двенадцатилетней мне, которая и правда растворяется на этой туманной дороге, совершая в данный момент прыжок из одной реальности в другую, в сопровождении мамы, брата и дедушки, в этот раз действительно особенно грустно уезжать. Возможно, это очередной скачек роста, когда жить распахивает перед тобой очередную какую-то правду - легко не будет, детство прошло. Мне всегда сложно покидать Кожанку, но сегодня, да... и правда, как кто-то сверлит в спину и просит обождать. Я периодически оборачиваюсь, но за туманом и собственной скорбью по покинутому гнезду, никого не разглядеть. Именно так выглядит изгнание из рая в начале девяностых годов двадцатого века. Труба сахарного завода дымит посреди поселка, как камин в уютной гостиной, собирая вокруг себя счастливую любящую семью. А тебе пора. 

От теплого дома бабушки и дедушки до казенных стен железнодорожной станции идти километра полтора, но какие. Размышляю: 

“Все в жизни соткано из минусов и плюсов. Сильно умным не надо быть, чтобы начать замечать, как одно и тоже самое место может проявляться как место силы, так и как место, которое у тебя забирает все. Самое ценное - надежду. И в зависимости от того, со станции ты идешь в направлении дома или наоборот, на станцию из дома, меняются звуки, живопись природы окрашена в другие полутона, планы на жизнь, гормональный фон и даже представление о себе. Кто я такая?” 

Путь перепросмотра, который можно пройти лесом, но это приятно делать летом; когда он приветствует тебя и поет каждой травинкой пташкой и веточкой. Зимой же, там либо плешь и грязь, либо сугробами замело тропинки. Поэтому нужно идти по асфальтированной дороге и вдоль. 


“Догнать бы их, Господи. Но это только я такая дура, что бегу”, - ну не может она перестать себя ругать, но и прекратить погоню тоже не может. Уже давно минул стадион, уже дошла до середины пути. “Господи, дай только не задохнуться, дай только сердцу не выскочить из груди, так колотится. Хоть бы тут сейчас не упасть посреди дороги и не оскандалиться”. 

Лишь обезличенные скелеты зимних деревьев раскачиваются на ветру и наблюдают разворачивающуюся драму в одном действии на пятерых наших главных героев. 

“Па, та возвращайся уже домой, не надо дальше провожать, справимся, почти пришли”, - выходит из своей глубокой задумчивости Симочка, моя мама. Папа молча продолжает катить велосипед. На руле, с каждой стороны, свисают неподъемные сумки с продуктами. 

Сумки такие тяжелые, что руки были бы до колен, если бы не папа-дедушка, который провожает нас в город. Одна трехлитровая банка с абрикосовым компотом чего стоит. Ну а как не брать? Как не тянуть? Витамины нужны. Обязательно есть еще банка с соленьями. Картошка - основа рациона, яблоки, буряк, лук. Кулек яиц. Я предварительно каждое завернула в клаптик газеты - так меньше бьются. Сметана, домашний творог. Все свое, все органика. 

“Чем хуже жизнь снаружи, тем глубже внутренний мир”, - размышляю я дальше. “И что-то чем дальше, тем все только становится тяжелей, усложняется, все меньше радости, все больше преград для беззаботности. Еще недавно тебя все пытались веселить и носить на ручках, и вот - ты уже пассажир с отдельным билетом и персональной сумкой с трехлитровой банкой компота”. 

Свернули на финишную прямую дороги. Впереди виден вокзал. Сахарный завод исчез с поля зрения. Она всю свою жизнь отдала этому заводу. Счастливую, но нелегкую. Приехала сюда в пятидесятых по распределению, практически сразу после окончания войны и так и приросла к этому дому и к этому месту. Передник сшитый из обрезков ткани, плотная косынка завязанная под подбородком - одежда труженика, человека знающего слово надо, но так мало о таких понятиях, как забота о себе и собственные желания. Валентине Андреевне Шидловской, моей бабушке, семьдесят один год. И это она нас догоняет. 


Мы добрались до вокзала. “Станция Кожанка”. Время переключаться и настраиваться на другую жизнь. Жизнь в городе. И так каждые выходные. 

До того, как из динамика прошипит неразборчивое: “На первый путь прибывает электропоезд до станции Киев” - остается время разгрузить с велосипеда сумки, посчитать вагоны у проносящегося на втором пути товарняка, прикинуть приблизительное количество пассажиров и уровень загруженности электрички, подумать о том, что в конце концов самое худшее уже пройдено, и следующий раз, ровно через пять дней, снова выпадет удача здесь стоять. В роли прибывшего из столицы счастливца.

-Ну все, па, давай! Спасибо за все, маме еще раз привет. 

-Счастливого пути вам, мои хорошие. 

Крепко обнимаемся с дедом и, уже под грохот и свист наближающейся электрички, раздвигая перед собой плотные шторы сумерек, в желтом ламповом свете вокзального окна, прямо на перроне перед нами проявляется она, растрепанная и запыхавшаяся бабушка со свертком в руках. 

“Вы меня в могилу раньше срока загоните. А хоть бы кто-то из вас остановился да посмотрел назад. Вот. Забыли! Держите (плачет). Теперь буду спокойна. Пока”. 

Растерянная мама, расстроенная я и молчаливый брат с трудом поднимаем сумки в электричку, поднимаемся в тамбур и так и остаемся внутри стоять с этим свертком пока не тронулся поезд. И дольше. 

“Осторожно двери закрываются. Следующая Трилесы”. 

В плотном пакете, завернутом в несколько газетных слоев “Киевской правды”, в Киев с нами уехал свежий, утром только пойманный и разделанный домашний петушок. 

“Теперь спокойна, - выдыхает.  - Сима сварит бульон, будет им дня на три. Бледные такие, худые, без слез не глянешь. Говорю тебе, я бы всю неделю не спала, если бы не добежала и не отдала. Устроила, конечно, себе прогулку”.


see all posts